"Потомкам в пример".
По набережной Обводного канала шел полк. Ротные и взводные колонны вели
командиры с рубиновыми квадратами и прямоугольниками в петлицах. Над вечерними
притихшими улицами Ленинграда лилась боевая красноармейская песня…Подростки с улицы Шкапина, в числе которых был и я, высыпали на площадь возле Балтийского вокзала и, словно завороженные, слушали звуки военного оркестра, с восхищением смотрели на проходившие воинские подразделения.
С тех пор командиры в защитных гимнастерках, туго подпоясанных кожаными ремнями, стали сниться мне каждую ночь. И я решил посвятить себя военной службе. Мне повезло: в райкоме комсомола оказалась путевка в Орловскую бронетанковую школу. После успешно сданных экзаменов меня определили в число ее первых курсантов. Было это в 1930 г.
В Орловской бронетанковой школе для меня все было в диковинку: техника, оружие, танкодром. Танки МС-1 по теперешним временам, конечно» примитивные машины, но тогда они представлялись нам чудом технического совершенства.
В бронетанковой школе мы изучали не только технику и военное дело, но и историю, математику, физику, химию, русский и иностранный языки, другие общеобразовательные дисциплины. Занятия вели высококвалифицированные преподаватели и прекрасные командиры. Но самой значительной и авторитетной личностью был, безусловно, начальник и комиссар школы Сурен Шаумян, сын прославленного революционера Степана Шаумяна, одного из 26 бакинских комиссаров, расстрелянных эсерами и английскими интервентами в 1918 году. За боевые отличия в годы гражданской войны Сурен Шаумян был награжден орденом Красного Знамени. Высокообразованный, энергичный, преданный своему делу, он всего себя отдавал воспитанию будущих командиров-танкистов, сам в совершенстве владел техникой и требовал твердых знаний от подчиненных. Для расширения общего кругозора курсантов Сурен Степанович организовал в школе различные кружки, в том числе литературный, в который входили не только курсанты, но и преподаватели. Сам он обладал писательским талантом, о чем свидетельствуют его книги «Бакинская коммуна» и «Большевистская контрабанда». Последняя издавалась не только в нашей стране, но и за рубежом.
Орловская бронетанковая школа дала мне прочные военные и технические знания, привила любовь к труду, научила четкому ритму жизни. Эти качества пригодились в дальнейшей службе.
После окончания школы меня направили в Ленинградский военный округ. Не скрою: был доволен, что попал в родные края. В течение четырех лет командовал учебным взводом, ротой, исполнял обязанности начальника штаба отдельного танкового батальона. Затем судьба забросила меня в Забайкалье. В начале 1939 года я вступил в командование вторым батальоном 11-й легкой танковой бригады. Это соединение было сформировано на базе 32-й механизированной бригады, прибывшей из-под Ленинграда в 1934 году в составе 11-го механизированного корпуса. Среди танкистов было много моих земляков.
Бригада стояла на окраине монгольского города Ундэр-Хан. С сентября 1938 года ею командовал комбриг Михаил Павлович Яковлев, ленинградец, которого я хорошо знал по совместной службе в частях Ленинградского округа. Это был грамотный и авторитетный командир-танкист, справедливый и честный. В повседневной жизни комбриг был скромен, вел себя просто, никогда не подчеркивал своего высокого положения и силы власти. Его уважали и любили бойцы, командиры и политработники.
Личный состав бригады жил в землянках и саманных домиках, построенных собственными силами. Конструкция наших жилищ была простой. Крыша землянки делалась из кошмы или брезента, присыпалась землей или обмазывалась глиной, а стенки обтягивались далембой - дешевым хлопчатобумажным материалом. Такое нехитрое сооружение летом размывало дождями, а зимой оно промерзало насквозь. Однако, несмотря на трудные бытовые условия, нос мы не вешали, жили дружно, службу несли добросовестно. Особое внимание в бригаде уделялось боевой учебе. Занятия по изучению боевой техники и вождению машин чередовались с полевыми учениями и боевыми стрельбами. Экипажи тренировались в совершении длительных маршей в условиях безводной степной местности и сурового монгольского климата. Боеготовность частей поддерживалась на высоком уровне.
Обстановка на Дальнем Востоке в то время была тревожной. Япония вела захватническую войну в Китае. Японская военщина систематически устраивала провокации на границах Советского Союза и Монгольской Народной Республики. Сотни японских шпионов и диверсантов были задержаны в первой половине 1939 года советскими и монгольскими пограничниками.
Штаб и политотдел бригады, возглавляемые майором Иваном Ивановичем Троицким и батальонным комиссаром Романом Павловичем Бабийчуком, регулярно информировали нас об обстановке на фронтах в Китае и на восточных границах Монголии. Вечером 11 мая командиров и комиссаров батальонов собрали в штабе на экстренное совещание. Комбриг Яковлев зачитал шифрованную телеграмму, полученную из штаба 57-го особого корпуса, который размещался в Улан-Баторе.
В ней сообщалось, что отряд японцев численностью в. несколько сот человек вторгся на монгольскую территорию в районе пограничного знака Номон-Хан-Бурд-Обо. Застава лейтенанта П. Чогдона в течение четырех часов вела бой. С прибытием подкрепления пограничники отбросили японцев на маньчжурскую территорию.
Командир бригады приказал всем подразделениям быть в полной боевой готовности к выступлению в район боевых действий. Предупредил: сбор будет по боевой, тревоге.
С тех пор все, начиная от командира бригады и кончая рядовым бойцом, жили в напряженном ожидании значительных событий. Яковлев собирал нас почти ежедневно. Свежие сведения приходили из штаба корпуса, а иногда от местных властей (городок Ундэр-Хан был центром аймака).
Сообщения, поступавшие с Халхин-Гола, с каждым днем становились все тревожнее. Так, на рассвете 14 мая отряд японцев численностью более 300 человек при поддержке роты броневиков вторгся на территорию МНР и захватил гору Дунгур-Обо, углубившись на монгольскую территорию на 15—18 километров. Наступление отряда поддерживалось артиллерийским и минометным огнем и бомбардировочной авиацией. Под напором противника 7-я монгольская пограничная застава отошла на левый берег реки Халхин-Гол.
Нам стало ясно, что в бой вступили регулярные части Квантунской армии, а сил монгольских пограничников уже недостаточно для защиты территории республики. По приказу командира 57-го особого корпуса комдива Н. В. Фекленко в район Халхин-Гола из состава бригады был отправлен стрелково-пулеметный батальон под командованием старшего лейтенанта А. Э. Быкова, усиленный батареей 76-миллиметровых пушек, саперной ротой и ротой бронемашин. Одновременно по приказу Главнокомандующего Монгольской народно-революционной армией маршала X. Чойбалсана в район Халхин-Гола начала выдвигаться 6-я кавалерийская дивизия под командованием майора Ч. Шарийбу. В нее входили 15-й и 17-й кавалерийские полки, в которых насчитывалось всего 260 всадников, бронедивизион, сводный кавалерийский эскадрон и артиллерийский дивизион. С прибытием этих частей японские захватчики 22 мая были отброшены с территории Монгольской Народной Республики.
Через несколько дней через наш городок к Халхин-Голу проследовал 149-й мотострелковый полк майора II. М. Ремизова с оперативной группой штаба корпуса, возглавляемой майором М. Г. Тестовым. Для нашей бригады сигнал боевой тревоги прозвучал 28 мая. Сведения об обстановке самые общие: японцы перешли в наступление крупными силами. Приказ комбрига — совершить марш по маршруту Ундэр-Хан—Баян-Тэрэм— Ара-Джаргалант—Матат и на четвертые сутки сосредоточиться в районе сомонного городка Тамцак-Булак. Наш батальон—в авангарде.
На сборы по тревоге нам отводилось полтора часа. Батальон был готов к движению через 55 минут. Предстоял невиданный по напряжению и протяженности 800-километровый марш по безводной монгольской степи.
В батальоне было 53 танка БТ-5 (три танковые роты), батарея самоходных /орудий, батарея 76-миллиметровых пушек, парковая рота, ремонтные мастерские, хозяйственный взвод и другие подразделения. Это была самостоятельная единица, способная выполнять боевые задачи как в обороне, так и в наступлении.
Колонна двигалась по едва заметной степной дороге, протоптанной верблюжьими караванами. Местами дорога пропадала — ее замело песком. Для преодоления песчаных и заболоченных участков приходилось переводить танки с колесного хода на гусеничный. Эту работу хорошо подготовленные экипажи выполняли за 30 минут.
Погода стояла солнечная, безветренная. Ртутный столбик к полудню поднимался в тени к 40-градусной отметке, а внутри танка температура даже при открытых люках была выше в полтора раза. Перегревались моторы машин. Часто отказывали стартеры. Металлическое корыто, установленное в развале цилиндров, переполнялось бензином, особенно при запуске мотора. В нагретом танке бензин интенсивно испарялся, машина становилась легковоспламеняемой.
Дорожная пыль, поднимаемая впереди идущими машинами, ограничивала видимость, лезла во все щели, проникала внутрь танка. По этой причине машины шли на увеличенных дистанциях, колонна батальона растягивалась на 10—15 километров. Управлять ею было трудно.
Особенно тяжело было механикам-водителям. Они выбивались из сил. За рычаги машин все чаще садились командиры. Если в начале все шло нормально, то на третий день марша начались происшествия. У механика-водителя в первой роте случился обморок. Солнечный удар получил командир взвода второй роты С. П. Иванов, снявший на остановке танковый шлем.
На подходе к Матат-сомону меня нагнал на броневике комиссар батальона старший политрук К. М. Михайлов.
— Беда, Константин Николаевич,— взволнованно сообщил он.—Загорелся танк Соколова в роте капитана Ильченко.
— Как загорелся? — переспросил я, все еще не веря происшедшему.
— Перегрелся и вспыхнул. Хорошо еще, что люди не пострадали.
Я остановил колонну и вместе с комиссаром поспешил в роту Ильченко, которая двигалась головной. Пожар уже был потушен, и около танка хлопотали ремонтники.
— Придется перебирать двигатель,—доложил начальник мастерской.
— А нельзя ли обойтись без этого?
— Нельзя. Пожар тушили землей. Все детали забиты песком. На работу потребуется шесть часов.
Оставив аварийный танк, батальон продолжал движение. В Матат-сомоне остановились на ночлег. В то время здесь стояло всего несколько десятков юрт. Араты вначале попрятались в свои жилища. Танки они видели впервые и, видимо, испугались. Но, услышав гармошку и солдатский смех, вышли из юрт и быстро освоились с непривычной обстановкой. Один из них, пожилой монгол с длинной редкой бородкой, хорошо говорил по-русски. Он подошел к механику-водителю Ивану Степанову и попросил указать «самого главного даргу»—начальника. Степанов привел его ко мне. Монгол оказался участником Народной революции 1921 года, сражался с бандами барона Унгерна, а теперь возглавлял сомонное исполнительное управление. Он знал, что Красная Армия идет к Халхин-Голу защищать Монголию от японских милитаристов.
— Прошу вас, дорогой дарга, в мою юрту.—пригласил монгол.
Возле юрты стояла пожилая монголка. Из ее рук монгол взял голубую шелковую ленту и накинул мне на правое плечо. Это был хадак—знак уважения, теплых чувств и добрых пожеланий. Затем хозяйка вынесла из юрты пиалу, наполненную белой жидкостью, и протянула ее мне.
— Это кумыс,— пояснил хозяин юрты.— Целебный напиток. Придает бодрость и силу духа. Пейте на здоровье.
Я знал, что кумыс или иной напиток белого цвета, например забеленный молоком чай, считается у монголов выражением искренности и чистоты чувств. Однажды в Ундэр-Хане кумыс я уже пробовал. Он мне пришелся по вкусу. Как и положено по монгольскому обычаю, я взял пиалу обеими руками и, томимый жаждой, выпил прохладный напиток с большим удовольствием.
Поблагодарив за гостеприимство, я ушел отдыхать. Было уже темно, но бойцы еще не спали — отбивались от комаров.
С рассветом батальон возобновил движение. Недалеко от Тамцак-Булака встретили колонну санитарных автомашин. Начальник колонны сообщил, что в машинах находятся советские и монгольские воины, раненные в боях 28 и 29 мая, и он имеет приказ доставить их в Баян-Туменский военный госпиталь. В кабинах рядом с водителями сидели командиры в пропитанных кровью марлевых повязках. Некоторых из них я узнал: они были из стрелково-пулеметного батальона нашей бригады. Горький комок подкатил к горлу.
Я приказал командирам рот освободить дорогу для санитарных автомашин и прекратить движение, чтобы пыль, поднятая танками, лязг гусениц и рев моторов не раздражали раненых. Вместе с механиком-водителем старшиной Иваном Степановым и стрелком-радистом отделенным командиром Владимиром Цицыным я встал возле своего танка по стойке «смирно», приложив руку к головному убору. Нашему примеру последовали другие экипажи. Мы отдавали честь героям, первыми принявшим на себя удар коварного врага, мысленно клялись отомстить за кровь и страдания товарищей.
К исходу 31 мая батальон сосредоточился в назначенном районе—в 20 километрах южнее города Тамцак-Булак. Кругом степь—ни деревца, ни кустика. По приказу командира бригады мы зарылись в землю и замаскировались так, что в течение четырех недель пролетавшие над нами японские самолеты-разведчики не могли нас обнаружить.
Вместе с 7-й мотобронебригадой майора А. Л. Лесового и 24-м мотострелковым полком майора И. И. Федюнинского наша бригада находилась в резерве корпуса. Нельзя сказать, что весь июнь прошел для нас спокойно и мы могли совершенствовать боевую выучку без помех. Во второй половине месяца группа танков под командованием капитана Н. П. Ильченко участвовала в бою по уничтожению японского отряда, захватившего участок монгольской территории в районе озера Буир-Нур. А 18 июня на поддержку наших частей, оборонявших плацдарм на правом берегу реки Халхин-Гол, ушла третья танковая рота. В этих первых боях отличились многие бойцы, командиры и политработники батальона, среди которых в первую очередь хотелось бы отметить старшего лейтенанта Александра Федоровича Васильева. Свой подвиг он совершил при следующих обстоятельствах.
В конце июня командование 57-го особого корпуса приняло решение провести разведку боем с целью уточнения полученных сведений о подготовке японцами крупной наступательной операции. Разведывательному отряду при благоприятном развитии событий следовало проникнуть в глубину обороны противника и уничтожить японскую базу в районе Джин-Джин-Сумэ.
В состав разведывательного отряда были включены пять танков во главе со старшим лейтенантом А. Ф. Васильевым. Командир отряда капитан Н. Н. Зайюльев назначил танкистов в состав отдельного разъезда. Васильеву были приданы два броневика и взвод разведки батальона. Пехотинцев посадили на танки. Линию фронта пересекли в ночь на 24 июня. Участок охранялся только дозорами, их бесшумно сняли. Двигались по плохой дороге, заросшей травой и раскисшей от прошедших накануне дождей. Болотистые участки сменялись сыпучими песками, продвигаться по которым стало еще труднее. К тому же не было хороших топографических карт маньчжурской территории, а имевшиеся, времен русско-японской войны, устарели и не соответствовали действительности.
Ночь выдалась темная, и разъезд, выслав дозоры, с мерами предосторожности двигался в километре от главных сил. В два часа ночи по колонне со стороны Джин-Джин-Сумэ хлестнули пулеметные очереди. Васильев действовал смело и решительно: он направил по одному танку в обход справа и слева, а остальными силами атаковал противника с фронта. Зажатая в полукольцо японская сторожевая застава быстро отступила, оставив на. холме возле дороги подбитую автомашину с пушкой и трех убитых солдат.
Разгромив прикрытие японцев, Васильев продолжил движение. Через несколько минут на фоне посветлевшего ночного неба обозначились очертания буддийского монастыря Джин-Джин-Сумэ. Кое-где мелькали огни. Васильев остановил танки и бронемашины в лощине, а сам с разведчиками пешком двинулся к окраине населенного пункта. В центре селения было обнаружено скопление автомашин. На окраине виднелся палаточный городок, вблизи которого за колючей проволокой находился склад горючего.
О результатах разведки Васильев доложил командиру отряда. Капитан Зайюльев принял решение на ночную атаку, поставил задачи подчиненным командирам. По установленному сигналу Васильев открыл огонь по автомашинам возле монастыря. Развернувшаяся справа артиллерийская батарея подожгла склады боеприпасов и горючего.
Японцы пытались организовать сопротивление, но это им не удалось. Батарея 75-миллиметровых орудий, выскочившая на южную окраину населенного пункта, попала под перекрестный огонь наших танков и пулеметов и почти полностью была уничтожена. Лишь одно орудие противника успело произвести несколько выстрелов и подбило нашу бронемашину. Отряд ворвался в Джин-Джин-Сумэ, разгромил штаб японской части, уничтожил зенитную батарею и несколько десятков вражеских солдат и офицеров.
В стане врага поднялась паника. Все, кто мог и кому удалось, бежали из населенного пункта. Японское командование, встревоженное дерзким ночным нападением, стало стягивать в район Джин-Джин-Сумэ свои резервы. Они шли сюда с разных направлений. Руководивший разведывательной операцией командир 149-го мотострелкового полка майор И. М. Ремизов искусным маневром ввел противника в заблуждение, в результате его резервы столкнулись между собой. Пока японцы в ночной суматохе разобрались в обстановке и поняли свою ошибку, разведывательный отряд Зайюльева благополучно вышел из боя. Васильев четырьмя танками прикрывал отход, а пятым буксировал подбитую машину БА-10 с раненым экипажем. В расположение своих частей прибыли на рассвете.
В три часа ночи 3 июля бригаду подняли по боевой тревоге. Комбриг Яковлев сообщил, что японцы крупными силами перешли в наступление и 11-й танковой бригаде вместе с полком И. И. Федюнинского и мотобронебригадой А. Л. Лесового приказано совершить форсированный марш в район боевых действий, сосредоточиться возле озер западнее горы Хамар-Даба в готовности к контрудару по группировке противника, ведущей наступление против наших частей на правом берегу реки. Однако через несколько часов обстановка резко изменилась. Главные силы противника совершили глубокий обход фланга нашей обороны, переправились на левый берег реки Халхин-Гол и захватили гору Баян-Цаган. В связи с этим комдив Г. К. Жуков, вступивший в командование особым корпусом, поставил частям резерва новые задачи. Было приказано внезапным контрударом разгромить японскую пехотную дивизию, захватившую плацдарм на левом берегу реки.
К этому времени второй батальон, следовавший в авангарде, достиг северо-западных скатов горы Хамар-Даба. Задача батальона—воспрепятствовать продвижению японцев со стороны горы Баян-Цаган вдоль реки на юг—к единственной нашей переправе и к командному пункту корпуса, оборудованному на Хамар-Дабе.
На рассвете японская авиация трижды бомбила колонну батальона. В последнем налете в 7 часов утра участвовало около 30 бомбардировщиков. Более 20 минут батальон подвергался бомбардировке и пулеметному обстрелу. Благодаря своевременному рассредоточению походного порядка батальон существенных потерь не понес. Два танка, поврежденные осколками бомб, были восстановлены.
В конце воздушного налета появилась эскадрилья советских истребителей. Наши летчики смело атаковали самураев, которые в беспорядке стали покидать район боя. Три бомбовоза были сбиты.
В восемь часов утра я на своем танке выскочил вперед и остановился в балке, поросшей мелкими кустами дерезы. Здесь стояли девять бронемашин монгольского бронедивизиона.
— Сайн байна уу, дарга!—поздоровался я с монгольским командиром, стоявшим перед группой цири-ков.
— Здравствуйте, товарищ майор!—по-русски ответил юношески хрупкий капитан, широко улыбаясь.— Значит, самураев будем бить вместе? Мне приказано согласовать свои действия с вашей частью.— Помедлив, добавил:—А ведь мы с вами, товарищ майор, где-то встречались?
Лицо монгольского командира показалось мне знакомым. Напрягая память, я старался вспомнить, где же видел этого улыбчивого капитана с добрым открытым , лицом. И вспомнил. Это было во время тактических учений, когда я служил еще в 7-й мотобронебригаде. Учение закончилось, и подразделения готовились к марту в район расквартирования. Но внезапно налетел смерч, закружились в степи злые песчаные вихри. Стало темно, как ночью. Марш пришлось отложить. Бронемашины укрыли в лощине. Рядом находился военный городок, в котором располагалась монгольская воинская часть. Цирики пригласили нас в свои юрты и саманные мазанки, угощали мясом и чаем. Вот там и видел я этого симпатичного командира, получившего образование в Советском Союзе.
— Да, да, встречались! — после небольшой паузы сказал я.—Прошлый год, во время бурана. Помните?
— Конечно помню! Тогда мы пели песни, н одна из них вам понравилась.
В кармане гимнастерки я хранил записную книжечку с текстом этой песни. Вот она:
Пой, ветер свирепый, геройскую быль:
Монгольские степи, пески и ковыль...
За сопкой горбатой встречал нас туман,
Сам вождь Сухэ-Батор с толпой партизан.
Тревога! Тревога! Труба нас звала.
Для многих дорога последней была.
Мы Унгерна били плечо о плечо —
Иваны, Дамдины, Степаны, Гачо.
Где кровь проливали, из этой земли
Всходы восстали, цветы расцвели...
— Да, тогда мы пели о нашей дружбе, а сейчас я говорил своим цирикам, что земля Халхин-Гола хранит следы их отцов. Здесь в шестнадцатом году храбрый хатанбатор Максаржав со своими доблестными войсками дал достойный отпор разбойничьим бандам князя Бавужава. В тех боях отличился бесстрашием и геройскими подвигами командир пулеметной роты Сухэ-Батор, будущий вождь нашего гордого и свободолюбивого народа. Я призывал цириков быть достойными продолжателями бессмертного дела своих великих предков и выражал твердую уверенность, что в боях с подлым врагом они не посрамят их светлой памяти.
...Из открытого люка своего танка я отчетливо увидел, как с южного склона горы Баян-Цаган спускалась японская пехота. Не встречая сопротивления, самураи шли нагло и самоуверенно, взводными колоннами, словно на параде. За пехотой двигалась батарея на конной тяге, автомашины, повозки. Развевались на ветру батальонные вымпелы — один впереди, два в глубине. Значит, наступал полк. В первой линии двигался пехотный батальон с артиллерией.
Назревал встречный бой. Выигрывает его обычно тот, кто быстрее развернется и навяжет противнику свою тюлю. Не теряя времени на уточнение деталей, я объявил спое решение: сковывая противника небольшими силами с фронта, обойти правый фланг передового батальона и внезапным ударом разгромить его до того, как подойдет второй эшелон японского полка.
Мы быстро договорились с монгольскими командирами о совместных действиях. Заурчали моторы. Советские и монгольские подразделения устремились в направлении горы Баян-Цаган.
Гора Баян-Цаган с запада и юга переходит в ровную степь. Видимость с ее вершины в южном и западном направлениях не превышает 4—5 километров. Северные и восточные склоны обрывистые, омываются Халхин-Голом. Отсюда местность в сторону границы просматривается на 20—25 километров. Понятно, что японское командование, захватив гору Баян-Цаган, стремилось ее удержать во что бы то ни стало, чтобы использовать эту ключевую позицию для развития наступления в глубину монгольской территории.
Увеличив скорость, рота капитана Ильченко и монгольские пушечные бронемашины свернули влево, в лощину, охватывая фланг японского батальона. Маневр был блестяще осуществлен и оказался неожиданным для противника. 15 танков и 9 бронемашин ударили по врагу огнем из орудий и пулеметов. Японцы пытались развернуть батарею противотанковых пушек, но не успели. Орудия были разбиты, лошади разбежались, автомашины со снарядами загорелись. Пехотные колонны смешались. Многие солдаты залегли и стали отстреливаться из винтовок, некоторые в панике побежали к реке. Танкисты Ильченко и цирики давили самураев гусеницами, расстреливали пулеметным огнем. Остатки разгромленного батальона отступили в беспорядке.
Мы гнали самураев километров пять. Большую помощь в разгроме противника оказала нам стоявшая поблизости на позиции 9-я батарея 185-го артиллерийского полка резерва Главного Командования. Разрывы ее тяжелых 152-миллиметровых снарядов нанесли большой урон живой силе противника, воспрепятствовали продвижению пехотного полка и вынудили врага перейти к обороне. Батареей командовал молодой и энергичный лейтенант Ф. В. Ракитский.
Развернув основные силы 71-го пехотного полка на южных склонах горы Баян-Цаган, японцы оказали сильное сопротивление. Продвинуться дальше мы не смогли. Я отдал приказ пополниться боеприпасами и горючим.
В это время в расположении боевых порядков батальона появилась легковая автомашина «Форд-8». Из нее вышел комдив Г. К. Жуков. Я узнал командира корпуса сразу, так как до этого встречался с ним в районе сосредоточения под Тамцак-Булаком. Доложил:
— Товарищ комдив! Батальон вел бой и отбросил противника на склоны горы Баян-Цаган. Третья рота сражается на правом берегу реки...
— Вы одержали важную победу,— прервал доклад Жуков.— Объявите от моего имени благодарность всему личному составу. Отличившихся представьте к награде.
И отдал приказ:
— Подготовиться к общей атаке! А пока вместе с бронедивизионом монгольской кавалерийской дивизии активными действиями необходимо сковать противника с фронта и не допустить его продвижения на юг. Ни на один шаг! Стоять насмерть!
— Есть стоять насмерть!
Строго взглянув на меня, Жуков предупредил:
— Головой отвечаешь, майор, за переправу и командный пункт корпуса...
Жуков сел в машину и уехал в юго-западном направлении.
Я вернулся к своему танку и связался с комбригом Яковлевым. Доложил ему о полученном приказе командира корпуса. Подтвердив его, комбриг приказал быть готовым к участию в контрударе с целью полного разгрома баян-цаганской группировки противника. Батальону ставилась задача атакой с занимаемого рубежа в северном направлении уничтожить противостоящего противника и в районе японской переправы соединиться с 1-м батальоном майора Г. М. Михайлова, который будет наступать со стороны развалин монастыря на юг. С запада должен наступать батальон капитана С. В. Канавина. Начало атаки в 10 часов 45 минут.
Над горой Баян-Цаган непрерывно висели самолеты» шел яростный воздушный бой. На землю один за другим падали наши и японские машины. Бомбардировщики и истребители наносили удары по переправе и войскам противника, выдвигавшимся из глубины к месту сражения. Японцы спешно окапывались, устанавливали на переднем крае пушки и пулеметы. Стрелок-радист Владимир Цицын засек несколько огневых точек.
По сигналу командира бригады точно в назначенное время мы двинулись в атаку. Завязался бой, который шел непрерывно в течение четырех часов. Вместе с цириками бронедивизиона мы разгромили еще одну противотанковую батарею врага, уничтожили до десятка пулеметов. Группа танков под командованием капитана Ильченко ворвалась в расположение опорного пункта противника. Экипажи вели упорную борьбу с самураями - «смертннками», засевшими в круглых окопах-лунках со связками гранат и бутылками с зажигательной смесью, противотанковыми минами на длинных бамбуковых шестах. Опыта борьбы с ними мы не имели, поэтому на первых порах несли потери. Три наших танка и две бронемашины монголов были подбиты. Погиб лейтенант Н. И. Михеев. Был ранен капитан Н. П. Ильченко, но остался в строю. Он покинул свою горящую машину, пересел, в исправный танк и продолжал бой. Самоотверженно действовал механик-водитель Иван Степанов. Под огнем противника он эвакуировал с поля боя монгольские бронемашины вместе с ранеными экипажами и один из поврежденных танков первой роты.
Слева наступал 3-й батальон бригады. Разрыв между нами был километра два, но местность открытая, и мне хорошо было видно, как смело и решительно атакуют танкисты капитана С. В. Канавина, Как сообщил прибывший в батальон помощник начальника штаба бригады капитан А. А. Безукладников, они уничтожили несколько противотанковых батарей, но и сами понесли ощутимые потери. Погибло много командиров, в том числе капитан Семен Васильевич Канавин.
За гребнем горы Баян-Цаган, на ее северо-западных склонах, непрерывно гремели выстрелы и густые облака дыма тянулись к небу во многих местах. Там вел бой батальон майора Михайлова.
В 12 часов дня мы услышали приглушенное расстоянием красноармейское «ура». Слева, на участке 3-го батальона, шел в атаку полк майора И. И. Федюнинского...
Хотя продвижение наших подразделений в первые часы боя было незначительным, урон японцам удалось нанести большой. Воля самураев к сопротивлению была подорвана, а их вера в успех стала иллюзорной. Вот что записал 3 июля в своем дневнике командир батальона 71-го пехотного полка 23-й пехотной дивизии Накамура:
«Несколько десятков танков напали внезапно на наши части. У нас произошло страшное замешательство. Лошади заржали и разбежались, таща за собой передки орудий. Автомашины помчались во все стороны. Как только закончился воздушный бой, снова начался кучный обстрел со стороны противника. Снаряды ложились очень густо и уничтожали все на своем пути. Весь личный состав упал духом».
К вечеру в районе горы Баян-Цаган наши части предприняли вторую атаку. Кроме нашей бригады и полка Федюнинского в ней участвовала также 7-я мотобронебригада майора А. Л. Лесового. Она была введена в сражение на участке нашего батальона. Бой шел до двух часов ночи. Японцы были отброшены на вершину горы, которую они все-таки сумели удержать.
Утро 4 июля началось артиллерийской канонадой. Японская артиллерия била по боевым порядкам наших частей три часа, затем последовал удар большой группы бомбардировщиков. В течение дня японцы предприняли пять атак. Все они были отбиты. Противник понес большие потери. Наступил критический момент сражения, и комдив Г. К. Жуков умело его использовал. По его приказу советские и монгольские войска в 19 часов предприняли третий штурм японских позиций на горе Баян-Цаган. Бой шел жестокий и бескомпромиссный. В середине ночи японцы дрогнули и стали отходить к своей переправе. На рассвете танки 1-го и 2-го батальонов прорвались к реке и стали бить из орудий по переправе. Я принял решение захватить мост и на плечах отступавшего противника проскочить на правый берег реки. Японцы, вероятно, предполагали такую возможность. Едва я поставил задачу капитану Ильченко, как на наших глазах паромная переправа японцев взлетела на воздух. Она была взорвана по приказу генерала Камацубары.
После разгрома японской дивизии на Баян-Цагане наш батальон, больше других сохранивший боеспособность, сразу же был переброшен на правый берег Халхин-Гола, где противник продолжал атаки и наши части нуждались в помощи. Экипажи, конечно, устали — сражение шло непрерывно трое суток. Но, несмотря на огромное напряжение и большую перегрузку, воины батальона проявляли высокую боевую активность, совершали буквально чудеса. О боевых делах капитана Н. П..Ильченко и старшего лейтенанта А. Ф. Васильева знали в батальоне все. Вскоре список отличившихся пополнили новые имена: политрук роты А. И. Киселев, командир танка М. М. Козлитин.
Политрук роты старший лейтенант А. И. Киселев исполнял обязанности командира. Танковая рота под его командованием занимала оборону на правом фланге 9-й мотобронебригады. Именно сюда, встык со 149-м мотострелковым полком, 2 июля вечером пришелся главный удар группировки генерала Ясуоки. Враг бросил в бой два полка—пехотный и танковый. На роту Киселева двигалось около 30 танков. Гремели выстрелы пушек. Огненные трассы пуль тянулись к нашим окопам. В расположении роты рвались мины и снаряды. Разрывные пули создавали впечатление близкой стрельбы. В расчете на моральный эффект японские танки двигались с зажженными фарами.
Расчет японцев на внезапность нападения и быстрый успех не оправдался. Танкисты хладнокровно встретили самураев. Подпустив их на 200—300 метров, открыли дружный огонь. От первых же метких выстрелов загорелось несколько вражеских машин. Один из танков был на счету Киселева. Стрельба со стороны противника поубавилась, а затем и вовсе прекратилась.
Это была первая атака японцев, но не последняя. Перегруппировав свои силы, противник через два часа возобновил наступление. Снова закипел ожесточенный бой. Японские танки, поддержанные артиллерийским и минометным огнем, шли напролом. Рота Киселева под-. била еще несколько машин, но и сама понесла урон:
четыре танка из пятнадцати получили серьезные повреждения.
Вскоре японцы, используя подавляющее численное превосходство, вклинились в наши боевые порядки. Вражеские танки приблизились к подбитым машинам и пытались взять их на буксир, чтобы увести в свое расположение. Киселев, находившийся со своим танком в укрытии, подпустил японские машины к нашим и метров с двухсот внезапно для самураев открыл огонь. От первого же снаряда загорелся японский танк, двумя следующими был поврежден второй, а остальные поспешно отползли за гребень холма.
Ночью роту Киселева перебросили на участок обороны 149-го мотострелкового полка. Японцы здесь прорвались к огневым позициям артиллерии. Командир полка майор Ремизов лично поставил задачу роте Киселева. Танкистам надлежало поддержать контратаку полкового резерва и восстановить утраченные позиции. Эта задача к исходу дня была решена.
Вечером в роту принесли газеты и письма. Письмо сестры Марии вернуло Киселева в далекое детство, в родную деревню Мурашово Курганской области. Здесь после окончания школы он работал в коммуне, затем в колхозе имени Карла Маркса, вступил в комсомол, был секретарем комсомольской ячейки. В 1931 году Шадринский райком партии направил его на учебу в Тюменскую совпартшколу. Отсюда через год он был призван в Красную Армию. После окончания Ульяновской бронетанковой школы служил в Забайкалье. В прошлом году назначен политруком роты.
Утром на участке ремизовского полка возобновились бои. На левом фланге образовался разрыв. Сюда устремились свежие силы японцев. До батальона вражеской пехоты продвигалось в сторону нашей переправы через реку. Это грозило большими неприятностями, могло поставить наши части, оборонявшиеся на правом берегу реки, в тяжелое положение.
Закрыть образовавшуюся в обороне брешь и отбросить противника на исходные позиции было приказано батальону 5-й стрелково-пулеметной бригады при поддержке танковой роты Киселева. Однако батальон почему-то задерживался, и Киселев, не ожидая подхода пехоты, повел танкистов в контратаку. С первым взводом он выдвинулся вперед и наткнулся на батарею противника.
Завязалась дуэль. В первые минуты удалось уничтожить три орудия. Четвертая пушка, замаскированная в кустах, ударила по танку Киселева. От прямого попадания в бензобак танк загорелся. Политрук получил тяжелое ранение. 10 июля в госпитале он скончался.
Получив скорбную весть о смерти мужа, Зоя Сергеевна Киселева обратилась к воинам-халхингольцам с письмом. Оно было опубликовано 2 августа 1939 года в армейской газете «Героическая красноармейская».
«Дорогой товарищ боец! — говорилось в письме.— Примите от меня, жены старшего лейтенанта Киселева А. И., погибшего в боях с самураями, небольшой подарок. Меня постигло великое горе, но я не падаю духом. Я горжусь героической смертью своего мужа в борьбе за счастье и свободу трудящегося народа. К вам я обращаюсь с одной просьбой: будьте беспощадными в боях с врагами, мстите за кровь павших товарищей. Я же обещаю вам быть сильной, мужественной, вполне подготовленной к защите нашей Родины, нашего счастливого народа. Обещаю воспитать своего сына в духе беспредельной любви к социалистической Родине. А вы уничтожайте подлых врагов, громите их меткими залпами.
Жму вам руку и желаю здоровья, силы и выносливости. Зоя Киселева».
В этой же газете был опубликован ответ жене героя-политрука. Младший командир второго батальона Николай Косарев писал:
«Получив ваш подарок, я еще больше был воодушевлен на борьбу с зарвавшимися самураями... Мы будем бить врага до последней капли крови, откуда бы он ни пришел, и стойко защищать свои границы...
Будьте спокойны, мы, воины Рабоче-Крестьянской Красной Армии, зорко охраняем мирный труд советского народа».
Письма были зачитаны политруками рот во всех подразделениях бригады. Это был период, когда мы готовились к наступательной операции по окончательному разгрому врага. Танкисты клялись отомстить за смерть своего однополчанина, с честью выполнить интернациональный долг на земле братской Монголии.
Что касается подвига младшего командира Мефодия Козлитина, то о нем в те дни ходили легенды. Сражался Козлитин в роте капитана Ильченко. Взвод, в котором он служил, получил задачу разведать силы противника на одном из участков обороны 9-й мотобронебригады. Первые сотни метров танкисты двигались без помех, противник молчал. Казалось, его на этом участке нет. Тем не менее танкисты осторожно пробирались к бархану, заросшему редкими кустиками полыни. Когда подошли метров на двести, с его вершины внезапно ударили пулеметы. Командир взвода лейтенант Проценко подал сигнал «Делай, как я!», захлопнул люк и повел танк вперед. Пули японцев цокали по броне, не причиняя вреда. Проценко остановил свой танк и из пушки выстрелил по одному из вражеских пулеметов. Козлитин двумя снарядами уничтожил соседнюю огневую точку.
Когда танкисты поднялись на гребень бархана, их взору открылась широкая долина, посредине которой стояла на позициях японская батарея. Возле пушек копошились орудийные расчеты. Разделившись на две группы, танки двинулись на батарею, беря ее в клещи. Огонь вели с ходу. Орудийная прислуга стала разбегаться. Лишь одно орудие успело произвести несколько выстрелов. Танк командира взвода был подбит, лейтенант Проценко получил тяжелое ранение. Но Козлитин об этом не знал. Погнавшись за появившимся справа вражеским танком, он зашел далеко в расположение противника. Но все-таки догнал японского «карапузика»—так прозвали наши бойцы легкие японские танки — и двумя выстрелами зажег его.
Открыв верхний люк, Козлитин огляделся. Кругом песчаные бугры. Машин взвода не видно. Радиостанции на танке нет - нет и связи. Боекомплект был на исходе, и Козлитин решил возвращаться обратно. Он несколько раз дернул за правый конец шнура, тем самым давая сигнал механику-водителю Николаю Пучкову разворачиваться вправо и двигаться в обратном направлении. В этот момент сильный удар потряс танк. Запахло гарью. Козлитин просигналил: «Полный вперед!» Танк рванулся с места, но тут же последовал новый толчок в левый борт. Мотор заглох, танк остановился, задымил.
— Выходить всем через лобовой люк! — скомандовал Козлитин.
Танкисты взяли с собой пулемет с четырьмя дисками патронов, два пистолета и сумку с ручными гранатами. Отползли метров на тридцать от танка и спрятались в воронке от тяжелого снаряда. В это время воздух потряс сильный взрыв: танк взорвался.
— Справа японцы!—доложил башенный стрелок Василий Полыгалов.
Группа кавалеристов мчалась к горевшему танку. Когда она приблизилась метров на двести, Козлитин ударил из пулемета. Многие всадники попадали на землю, кони отвернули в сторону.
Экипаж стал уходить из опасного места короткими перебежками, а иногда по-пластунски. Тем временем спустились вечерние сумерки. Шли осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Когда наступил рассвет, спрятались в камышах возле небольшого озера. Мучила жажда. Козлитин набрал в озере пригоршню мутной воды, поднес к губам. Вода соленая, пить ее нельзя.
В полдень увидели девятку наших бомбардировщиков, которые сбросили бомбы где-то в районе Джин-Джин-Сумэ. Стало немного легче. Тщательно продумали план дальнейших действий и с наступлением вечера двинулись по намеченному маршруту.
Столкнуться с японцами в темноте можно было в любую минуту, поэтому оружие держали наготове. Забрались на вершину холма, огляделись, прислушались. Впереди в долине горели костры, от которых ветер доносил тошнотворный запах: японцы сжигали на кострах трупы погибших. Слева было тихо. Туда и повел Козлитин своих товарищей. Вдруг:
— Томарэ!—И два японских солдата с винтовками наперевес преградили танкистам путь.—Дарэда?
В ту же секунду прозвучали пистолетные выстрелы. Японцы свалились на землю. Козлитин и его товарищи опрометью бросились в темноту.
Выстрелы подняли на ноги все находившиеся поблизости японские дозоры. Словно нарочно, из-за облаков вышла луна. Затрещали винтовочные выстрелы. Группа японцев стала преследовать танкистов. Уйти от погони было невозможно.
— Вася, пулемет к бою! — скомандовал Козлитин, когда добежали до песчаного холма, покрытого мелким кустарником.— Приготовить гранаты! А ты, Коля,— обратился Козлитин к Пучкову,—наблюдай с тыла и справа.
Козлитин сам лег за пулемет. Когда японцы подошли метров на пятьдесят, выпустил по ним полдиска. Японцы залегли. Послышались вопли и стоны раненых. Но в ту же минуту враги снова поднялись и короткими перебежками стали приближаться к танкистам. Козлитин встречал их короткими очередями. Когда кончились патроны, он метнул в японцев несколько ручных гранат. Танкисты побежали к темневшей внизу полоске. Это были камыши. Пробирались по ним долго. Спотыкались о кочки, падали, поднимались и снова бежали.
Наконец показалась речка. Это была Хайластын-Гол — правый приток Халхин-Гола. Сняли сапоги, зашли в реку. С жадностью пили чистую холодную воду. Перешли на другой берег, сели на песок, чтобы обуться. Нo распухшие ноги не лезли в мокрые сапоги. Бросили обувь и пошли босиком.
Погоня прекратилась, но идти с каждой минутой становилось труднее. Ноги поранили осокой и колючками. Их пришлось обмотать майками.
Стало светать, и идти было опасно. Спрятались в камышах и просидели там до вечера. Потом добрались до устья реки, по горло в воде перешли Халхин-Гол. Осторожно подкрались к окопам и услышали русскую речь. Бросились с радостью: «Братцы, мы из бригады Яковлева»
На исходе третьих суток Козлитин и его товарищи прибыли в батальон. Я показал им список танкистов, погибших в бою. Первым в списке значился Мефодий Козлитин
— Мы еще повоюем,—сказал Козлитин, вычеркивая из списка свою фамилию и фамилии членов экипажа. В графе «Где похоронен» написал: «Смерть считать недействительной».
8 июля бои на правом берегу Халхин-Гола вспыхнули с новой силой. Подбросив резервы и пополнив разбитые на Баян-Цагане части, японское командование предприняло попытку ликвидировать наш плацдарм на правом берегу реки. Наступление врага было отбито с большими для него потерями. Лишь отряду японцев численностью до 200 человек удалось прорваться в расположение наших частей. Японцы засели в одном из котлованов, установили пулеметы и противотанковые пушки. Заняв круговую оборону, самураи обстреливали нашу переправу.
Первые атаки, предпринятые подразделениями 5-й стрелково-пулеметной бригады, успеха не имели. Тогда в район боя с группой танков прибыл комбриг М. П. Яковлев. Он лично возглавил атаку пехоты и танков. Но пехота снова залегла под огнем противника, стала отставать от танков. Тогда комбриг Яковлев выскочил из своего танка с гранатой в руке и с возгласом «Вперед!», «За Родину!» повел бойцов на врага. Красноармейцы устремились за героем-танкистом и в рукопашной схватке довершили разгром японского отряда. Комбрига Яковлева бойцы нашли на поле боя. Он был мертв. На его теле было семь пулевых ран, две из них смертельные.
Михаил Павлович Яковлев был похоронен с воинскими почестями в Чите. Указом Президиума Верховного Совета СССР 11-я танковая бригада 5 августа 1939 года была награждена орденом Ленина, ей присвоено имя ее командира, удостоенного звания Героя Советского Союза.
После июльских боев наша бригада была выведена в резерв 1-й армейской группы. Танкисты приводили себя в порядок, получали пополнение, в том числе новую технику, готовились к наступлению. Свой богатый боевой опыт мы передавали бойцам и командирам 6-й танковой бригады, прибывшей из Забайкалья и еще не участвовавшей в боях.
В ходе Халхин-Гольской наступательной операции 2-й батальон действовал в составе Северной группы войск. В первый день наступления, 20 августа, поддерживали 7-ю мотоброневую бригаду, штурмовавшую сильно укрепленные позиции японцев на высоте Палец. Противник оказал сопротивление небывалой силы, поэтому к исходу дня наши подразделения с немалыми потерями смогли преодолеть лишь предполье. В этом бою я был ранен и отправлен в госпиталь. Командование батальоном принял начальник штаба капитан М. А. Лукин, который оправдал оказанное ему доверие. В течение 22 и 23 августа Лукин с батальоном прорвался в тыл противника, разгромил крупную базу японцев западнее озера Узур-Нур и в районе пограничного знака Номон-Хан-Бурд-Обо утром 24 августа соединился с частями 8-й мотобронебригады, наступавшими с юга, замкнув кольцо вокруг халхин-гольской группировки противника.
Кстати, в продовольственном складе японцев в районе озера Узур-Нур танкисты Лукина обнаружили большое количество консервов, галет и сухого молока американского производства. В то время мы еще не знали, что Соединенные Штаты Америки, подталкивая Японию на большую войну против Советского Союза, поставляли ей не только продовольствие, но и стратегическое сырье для военной промышленности, а также оборудование для авиационных заводов.
Хотелось бы особо отметить, что дерзкий танковый рейд по тылам противника М. А. Лукин повторил в годы Великой Отечественной войны на Западном фронте. 16 октября 1941 года 21-й танковый полк под командованием майора М. А. Лукина с ходу форсировал реку Лама и с боями овладел районным центром Калининской области Тургиново. Отсюда на следующий день полк в предрассветной темноте выдвинулся к дороге, по которой двигались к Калинину немецко-фашистские войска. По сигналу Лукина танкисты пристроились в хвост вражеской колонны и стали в упор расстреливать танки, автомашины, повозки и мотоциклы, давить пушки и пулеметы. Продолжая этот смелый рейд, танкисты прошли по тылам около 50 километров. Некоторые танки прорвались в Калинин, посеяли панику среди гитлеровцев. В ходе рейда было уничтожено 38 танков, 62 орудия, более 170 автомашин, разгромлено 3 штаба, истреблено около тысячи гитлеровцев. Рейд сыграл важную роль в срыве фашистского наступления на Москву. М. А. Лукин в ходе этого рейда погиб близ деревни Трояново 17 октября 1941 года.
30 августа и 18 ноября 1939 года в центральных газетах были опубликованы Указы Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза 70 воинам Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В списке отмеченных высшей наградой Родины кроме своей я нашел фамилии Николая Петровича Ильченко, Михаила Алексеевича Лукина, Александра Федоровича Васильева, Африкана Ивановича Киселева и Мефодия Михайловича Козлитина.
Все бойцы, командиры и политработники батальона были награждены орденами и медалями. Многие из них отмечены также высокими государственными наградами Монгольской Народной Республики.
После окончания халхин-гольских боев мы установили на вершине горы Баян-Цаган танк БТ-5. Он стоит здесь уже полвека и будет стоять вечно как один из символов нашей победы. На броне надпись: «Танкистам РККА - яковлевцам, победителям над японцами в Баян-Цаганском сражении 3—5 июля 1939 г.». Ствол танковой пушки устремлен в сторону границы. На боковой стороне постамента начертано:
Пусть знает враг, укрывшийся в засаде, Мы начеку, мы за врагом следим. Чужой земли мы не хотим ни пяди, Но и своей вершка не отдадим.
А рядом с памятником, в степи, считавшейся веками бесплодной, на земле, обильно политой кровью героев Халхин-Гола, ныне растут сады, раскинулись хлебные поля, стоят красивые дома благоустроенного поселка госхоза и опытной сельскохозяйственной станции. Этот живой памятник героям Халхин-Гола воздвиг трудолюбивый монгольский народ, добрый и благосклонный к друзьям, суровый и беспощадный к врагам.
| Литература: На Халхин-Голе: Воспоминания ленинградцев – участников боев с японскими милитаристами в районе реки Халхин-Гол в 1939 году. Составитель Н.М.Румянцев. – Л.: Лениздат, 1989. |